03.07.2008
МОРСКИ БЕЗВЕТРЕНИ ЗОНИ
Когато неподвижното море отлива тайно свойта броня и свъсените му и хилави течения излюпват мънички чудовища,
истинското плаване е мъртво.
Труден момент и първото животно е изхвърлено,
крака се мятат яростно
в скован зелен галоп ,
глави изникват,
задържат се за миг
неловка пауза
усмирени
агонизират безмълвни ноздри
старателно пречистени
и плътно запушени.
ХОРАТА СА ЧУЖДИ
Хората са чужди, щом си непознат,
лицата са грозни, когато си сам.
Изглеждат зли жените, щом си нежелан,
Улиците са неравни, когато си сломен.
Когато си непознат,
лица изплуват от дъжда.
Когато си непознат,
никой не помни твоето име.
Когато си непознат,
непознат,
непознат.
СТРАННИ ДНИ
Споходиха ни странни дни.
Странни дни ни връхлетяха.
Те ще разрушат
безгрижния ни път.
Ще продължим да свирим
или ще намерим нова стряха.
Странни очи изпълват странни стаи,
гласове издават пределна умора.
Стопанката се хили,
спят гостите й прегрешили.
Чуй как за грях говоря
и повече не питай.
Споходиха ни странни дни
и през странните им часове
се лутаме сами все още,
тела смутени,
мисли разпилени,
когато бягаме от дните
към каменни и странни нощи.
ОЧИТЕ МИ ТЕ ГЛЕДАТ
Очите ми те гледат
как стоиш на прага.
Срещнем ли се вътре ,
повече им се полага.
Очите ми те гледат,
наоколо се взираш.
По стълбите вървиш,
косата си прибираш.
Очите ми те гледат,
ти си с непресторено лице,
Втренчена във град
под телевизорно небе.
Очите ми те гледат,
на снимка душата си отдаваш,
Върху безкрайна лента
спомените съхраняваш.
КОГАТО МУЗИКАТА СТИХНЕ
Когато музиката стихне,
светлината загаси.
Твой скъп приятел музиката си остава,
Танцувай върху огън до забрава.
Единствен приятел е тя
до смъртта.
Отмени абонамента ми
за възкресение.
Изпрати акредитивите ми
в затворническо отделение.
Там имам някои приятели.
Пред огледалото лицето ще отмине,
на прозореца момичето ще се изгуби.
Приятелски пир -
“Жив!”, тя заплака,
чакай ме отвън.
Преди да потъна
в големия сън,
искам да чуя
писъка на пеперуда.
Върни се, любима,
В моите обятия.
Уморени сме да висим,
да висим все тук
с наведени глави.
Дочувам много нежен звук.
Какво са направили със Земята?
Какво са направили на хубавата ни сестра?
Опустошиха и ограбиха,
намушкаха я с ножове
в зори,
с жив плет я омотаха,
влачиха я дълго.
Нежен звук се носи към мене.
С ухо до земята долепено
искаме света и го искаме
сега!
Персийска нощ!
Виж тази светлина!
Спаси ме!
Исусе!
Спаси ни!
И тъй, когато музиката стихне,
светлината загаси.
Твой скъп приятел музиката си остава,
Танцувай върху огън до забрава.
Единствен приятел е тя
до смъртта
до смъртта
ДО
СМЪРТТА!
Doors (Jim Morrison) - Riders On The Storm 1969
http://www.youtube.com/watch?v=0Gw0e3KXD0Q&feature=related
The Doors - Light My Fire
http://www.youtube.com/watch?v=CQmSSVtbqkQ&feature=related
The Doors - Touch Me
http://www.youtube.com/watch?v=PECk9A-07Pw&feature=related
The Doors - Hello, I Love You
http://www.youtube.com/watch?v=x34wa2jehek&feature=related
The Doors - Break On Through
http://www.youtube.com/watch?v=tah0OnS3nBU&feature=related
16.05.2008
Александр Чернявский. АЛЬБЕРТ ШВЕЙЦЕР И ПРАВОСЛАВНЫЙ ИСИХАЗМ. Удивительно, но факт: между ними можно провести довольно содержательные параллели. - http://portal-credo.ru/site/?act=fresh&id=771
И в древние, и в новейшие времена среди христианских мыслителей (или, по крайней мере, считавших себя христианскими) было немало таких, которых по их богословским воззрениям затруднительно причислить к какой-либо христианской конфессии. Таков и Альберт Швейцер. В своей книге “Мистика апостола Павла” он определяет христианство как мистику единения с Христом. Против этого, вероятно, не будут возражать ни православные, ни католики. И в то же время на основании анализа евангельских текстов он утверждает, что исторический Иисус ожидал конца этого мира и наступления царства Божия сразу после своей крестной смерти. А это уже, по словам о. Александра Меня, “неприемлемо для христианского сознания” (1). Более того, в своих исследованиях по истории раннего христианства Швейцер дает понять, что догматическое учение (выраженное, например, в символе веры) – это только один из этапов развития христианства; что в наше время вера в Христа как Спасителя вновь становится проблематичной, и ее необходимо выразить в новых терминах, соответствующих современным представлениям о мире и о человеке.Все это весьма далеко от православия. А исихазм – это основанная на богословии восточных отцов Церкви и Григория Паламы (XIV в.) аскетическая традиция, которую многие православные богословы считают как бы лицом православия, тем, что содержательно отличает православие от других христианских конфессий. Если бы все направления христианского богословия можно было представить в виде некоего спектра, то исихазм и Швейцер оказались бы на противоположных его концах. Тем более удивительно, что между ними можно провести довольно содержательные параллели.Прежде всего, это скептическое отношение к попыткам приблизиться к Богу путем созерцания, размышления, интеллектуальной мистики. Вот как (по видимости сочувственно, но эта видимость обманчива) описывает этот путь Швейцер. “Когда же человек приходит к представлению об универсуме и размышляет о своем отношении к всеобщности бытия и к бытию самому по себе, мистика становится более широкой, углубляется и очищается. Вхождение в сверхземное и вечное осуществляется теперь актом мышления. В этом акте человек, ставший личностью, поднимается над обманом чувств, внушающих ему, что в этой жизни он находится в рабстве у земного и временного. Он достигает способности различать видимость от истинной реальности и может отныне понимать материальное как форму проявления духовного. Он прозревает вечное в преходящем. Познавая единство всех вещей в Боге, в бытии как таковом, он выходит из беспокойного потока становления и распада в мир вневременного бытия и ощущает себя пребывающим в Боге, вечным в каждый момент времени. Эта интеллектуальная мистика является общечеловеческим достоянием. Она возникает всюду, где мысль делает предельные усилия, чтобы понять и выразить отношение личности к универсуму. Ее можно найти у брахманов и у Будды, у Платона и стоиков, у Спинозы, Шопенгауэра, Гегеля”. В этом же ряду Швейцер перечисляет и многих христианских мистиков: Игнатия Антиохийского, автора Евангелия от Иоанна, Августина, Псевдо-Дионисия Ареопагита, Гуго Сен-Викторского, Франциска Ассизского, Мейстера Экхарта, Сузо, Таулера, Якоба Беме, Шлейермахера (2).
Почему же эта мистика не приводит к желанной цели? Современный исследователь исихазма С. Хоружий видит слабость созерцательно-интеллектуальной мистики (присущей, по его мнению, западному богословию в целом) в том, что она не принимает во внимание полновесное онтологическое различие между божественным, нетварным бытием и сотворенным бытием мира и человека. Это различие не позволяет человеку ни непосредственно созерцать божественное, ни приблизиться к Богу через созерцание мира. Исихазм открывает иную возможность: с помощью хорошо разработанной аскетической практики человек способен пусть и не преодолеть этот разрыв, но все же превзойти свое тварное бытие, соединяясь с Божественной энергией (3).
Можно ли найти что-либо подобное у Швейцера? Терминологически, разумеется, нет – ведь Швейцер намеренно избегает традиционной философской и богословской терминологии. Однако в самом этом избегании уже чувствуется глубокая неудовлетворенность идущим от античности богословским монизмом того типа, который стремится свести все к единому божественному бытию и согласно которому мир тоже обладает божественным бытием, хотя и не в полной мере, а только в некой своей сущности. Эта неудовлетворенность Швейцера – свойство великой этической личности. Он чувствует, что любовь, о которой говорит Христос, в каком-то очень существенном смысле иноприродна нашему миру, что ее источник – в ином мире, в Царстве Божием.
Эту свою изначальную интуицию Швейцер выражает в форме утверждения о невозможности постижения Бога и приближения к нему посредством созерцания мира и размышления о бытии. Не вдаваясь в дискуссию по поводу отдельных имен из швейцеровского списка христианских мистиков, можно смело сказать, что в нем представлена та самая эллинистическая (платоновская, неоплатоновская, “западная”) традиция, которой противопоставляет себя исихазм. А широта этого списка (от Псевдо-Дионисия до Шлейермахера) говорит о том, что критерий Швейцера тот же, что и у Хоружего. Ведь “подобное познается подобным”. Созерцательный мистик познает единство всех вещей (частью которых является он сам) в Боге, их единую божественную сущность, и значит, мистическое познание, независимо от его индивидуальных особенностей, всегда находится в русле “эссенциализма”. И именно с этой столбовой для западной религиозной мысли дороги Швейцер решительно сворачивает.
Согласно Швейцеру, единственно возможный для человека путь единения с Богом – это подчинение своей воли этической воле Бога или – так как эта воля нашла совершенное выражение в провозвестии Христа – самоотдача Христу. “В Иисусе Христе Бог явил себя как воля к любви. В единении с Христом единение с Богом осуществляется в единственно доступной нам форме” (4). Надо ли говорить, что этика имеет энергийную природу? Ведь это сознательное волевое устремление, способное – подобно физической энергии – реализоваться в этическом действии (хотя у Швейцера этическую ценность имеет не только то, что человек делает, но и то, что он претерпевает и переживает). Далее: если Швейцер и придает огромное значение рациональному обоснованию этики, в конечном счете ему отводится лишь вспомогательная (проясняющая, укрепляющая, защищающая от сомнений) роль. Источник этической энергии – этическая воля Бога. Выраженная в словах Христа, она действует на нас с непреодолимой силой. Поэтому об этической энергии, как и о других энергиях, рассматриваемых в исихастской антропологии, можно сказать, что она “в человеке, но не от человека”, т.е. является двуприродной: божественной и человеческой.
Могут возразить: предположим, этическая энергия – это действительно одна из энергий, которые могут действовать на низших ступенях исихастской аскетической практики. Но способна ли она обеспечить не только движение к цели, но и ее достижение – то обожение, которое, пусть временно и спонтанно, но реально достигается подвижником на верхних ступенях духовного процесса действием уже одной только благодати? Человеку, внешнему по отношению к исихастской традиции, трудно рассуждать об этих вещах. Но все же приведу небольшую выдержку из книги Швейцера “Письма из Ламбарене”.
“Операция закончена …. Едва только он (прооперированный туземец – А.Ч.) приходит в себя, как в изумлении кричит, снова и снова повторяя: “У меня больше ничего не болит, у меня ничего не болит!” Рука его нащупывает мою и не отпускает ее. Тогда я говорю ему и тем, кто рядом, что это Господь наш Иисус попросил доктора и его жену приехать сюда в Огове …. Сквозь ветви кофейного дерева в темную хижину заглядывают лучи африканского солнца. А в это время мы, негры и белые, сидим вместе и проникаемся значением слов “Все мы братья”. О, если бы мои щедрые европейские друзья могли быть с нами в один из таких часов!” (5)
Когда читаешь эти строки отнюдь не склонного к экзальтации, весьма сдержанного Швейцера, невольно приходит мысль, что этот апофеоз любви в каком-то смысле сродни исихастскому экстазу.
Но правомерно ли вообще сравнивать и сопоставлять столь несопоставимые по своему масштабу явления? Если и можно говорить о “богословии Швейцера” и даже усматривать в нем какие-то черты, напоминающие исихазм, допустимо ли смотреть на него как на альтернативное религиозное направление? Ведь у Швейцера нет ни развитого догматического учения, ни богатейшей духовной практики, ни 1500-летней традиции, ни очевидных возможностей для онтологической или антропологической интерпретации (усматриваемых в исихазме современными исследователями). Все это так. И все же справедливости ради нужно сказать и другое. В этическом богословии Швейцера есть нечто, чего нет в исихазме: оно изначально ориентировано на живущего “в миру” обыкновенного человека. Современные продолжатели традиции исихазма хорошо понимают эту проблему. Если обожение – универсальная задача человека как такового, доступно ли оно тем, кому обстоятельства не позволяют уйти в монастырь и целиком сосредоточиться на “умном делании”? Не случайно продвижение по этому пути называется подвигом: оно требует от человека исключительной сосредоточенности и огромных духовных усилий. Но почему это так и почему ни о чем подобном нет речи у Швейцера? В исихазме такое положение дел объясняется наличием у человека огромного спектра энергий, действующих в самых разнообразных направлениях, отчего процесс духовного роста оказывается неустойчивым (6). Но не забывают ли при этом еще одну причину? Не связаны ли эти трудности также и с тем, что Бог не требует от человека аскетического подвига, что человек решается на него сам? Напротив, требование подвига любви выражено в словах Христа ясно и недвусмысленно. Поэтому сознание того, что ты исполняешь волю Бога, действует как сильнейший подкрепляющий стимул уже с самых первых шагов по этическому пути. Пользуясь терминологией С. Хоружего, можно сказать, что этическая энергия способна играть роль “доминанты”, обеспечивающей устойчивость духовного процесса. Совместимость православной аскетики, требующей от человека полной отдачи, с социальной активностью – сложная проблема, решение которой, по утверждению С. Хоружего, находится сегодня лишь в самой начальной стадии. Не может ли швейцеровская самоотдача Христу – в силу энергийного характера этической воли – послужить каким-то, хотя бы теоретическим, мостиком между православной аскетикой и социальной составляющей христианства?
В наше время все большее признание получает точка зрения, согласно которой любое серьезное движение в духовной жизни – это всегда “возрождение”, результат обращения к древней традиции. Но при одном условии: если мы хотим не просто воспроизвести уже бывшее, но с высоты нашего исторического опыта увидеть заложенные в нем, но не реализованные в ходе последующего развития возможности. Именно это происходит в современном исихазме. А как обстоит дело со Швейцером? Традиция немецкой либеральной теологии, которую он продолжает и которую обычно ведут от Шлейермахера, к началу XX века не насчитывала и ста лет. Но в рамках либеральной теологии возникла наука о Новом Завете, которая с помощью историко-филологических методов смогла воссоздать живой образ Иисуса Христа в Его земной жизни, в реальном историческом окружении и в Его связи с древней библейской традицией. Благодаря этому “историческому Иисусу” мы смогли лучше понять идущую от древнееврейских пророков традицию, в которой Бог – и грозный Судья, карающий за нарушение завета, и бесконечно добрый любящий Отец, заранее готовый простить раскаявшегося грешника. Этическое богословие Швейцера можно понять как попытку увидеть в этой традиции возможности, которые в дальнейшем не были реализованы из-за крушения надежд на близкое наступление Царства Божия. И разве не вдохновляет то обстоятельство, что, обращаясь к истокам христианства, две диаметрально противоположные богословские школы подходят так близко друг к другу?
—————-
[1] А. Мень. Сын Человеческий. М.: 1991. С. 219.
[2] Швейцер А. Жизнь и мысли. М.: 1996. С. 186-187.
[3] С. Хоружий. О старом и новом. СПб, 2000. С. 21-29 и др.
[4] Жизнь и мысли. С. 467.
[5] А. Швейцер. Письма из Ламбарене. Л., 1989. С. 61.
[6] С. Хоружий. К феноменологии аскезы. М.: 1998. С. 43-44.
18.02.2008
Иван Илчев. Косовският мит. - http://www.segabg.com/18022005/p0050003.asp
През 1765 г. английският писател Лорънс Стърн пое на “Сантиментално пътешествие”. В началото на 2005 г. на свое сантиментално пътешествие пое сръбският президент Борис Тадич. Единият - из местата на старата европейска култура - Франция и Италия. Другият - из Косово. Единият срещна руини на храмове. Другият - сълзи и развалени яйца.
Бяхме взели да забравяме Косово. Май се успокоихме, че все някак положението ще се нареди. Че няма да се стряскаме от прелитащи над главите ни самолети. От отклонени от смъртоносния си път ракети. Етническите конфликти обаче умират трудно. Разръчкаш огнището, за да изхвърлиш пепелта, и отдолу лъсват живи въглени. Та и Косово. Трудно е за сърбите да го забравят. Не планините, не мините, не илюзорните богатства. Дори не манастирите. Трудно се забравя митът Косово. Важен за себепредставата им.
Идеите и нагласите гърмят по-силно от оръдията
Един ненавреме отишъл си наш историк се горещеше. Докато сме се били вперили в голите рътове на Македония, сме изпуснали богатата Тракия. Но Македония е основна част от нашия политически мит. Тракия не е. Митът надвива действителността. Особено когато държавата го създава и разработва. С оглед на целите си. Те могат да се променят. Той остава. Според политолозите “установява лъжливи причинно-следствени връзки между реалните обекти и поражда лъжливи обекти”. Не спорят и по това, че “в политическата практика… митологемите се използват за манипулиране на масовото политическо съзнание.” От кого? Ха сетете се. Философът Е. Касирер твърди, че разлика между изработването на политическите митове и сглобяването на картечници и самолети няма. И едните, и другите са средства за война.
Косово няма да престане да тревожи Балканите. И като мит, и като реалност. Митът за сражението през 1389 г., възправило сръбското войнство срещу турците (макар и не само сърби да се сражават там), се ражда веднага след него, но се утвърждава през XIX век. Във времето на националната държава. Тя търси идеологическо оправдание за експанзията си, за стремежа си да завладее умовете. Военно поражение, но морална победа.
Сърбите май в по-голяма степен от съседите си опират идентичността си о народното творчество. Подбират това, което подхранва митологизираната история - Крали Марко, Косово, Първото сръбско въстание. Ще речете, така става и в Европа. Така е. Но не навсякъде през ХIХ в. населението е дотолкова неграмотно, та песните да са най-лесният начин за информация и възприемане на нагласи, какъвто е случаят със сърбина. Косово е част от националната програма - “Начертанието” на Гарашанин. Косово е славено тържествено през 1889 г. Пет века от битката. Политически противници, които инак не могат да се гледат, си подават ръце. В името на Косово. В името на мита. Министърът на външните работи Ч. Миятовияч възкликва: “С Косово беше открит неизчерпаем източник на национална гордост. По-важна от езика и по-силна от църквата, тази национална гордост обединява всички сърби в една единна нация…”
Косово е неотделимо от образованието. От литературата. От историята. В читанки дечица сричат “Първото желание на един сърбин”:
“Слънце, дай сили в ръцете на сина ми,
За да мога да изпъдя турците от Косово”
Или потръпват от “Първото проклятие”:
“Този, който не вижда дъгата
И мъката на Косово,
Нека майка му да не го види
До деня на Страшния съд”
Повечето си остават на това ниво. Не прескачат по-нагоре. Тези, които го правят, могат да четат в учебниците описания на Косово: “Никоя друга част от сръбския народ не е толкова лишена от основни права и толкова потисната, колкото тази в Метохия около Печ, Дечани и Джаковица, коятo е обект на варварството на албанците… Тези хора (сърбите) се молят за своето спасение… Те се молят не само на Господ, но и на Неманичите и на княз Лазар, след това насочват молитвите си и към Сърбия и Черна гора.”
Образованието създава странна форма на слепота
През 1913 г. сръбските войски влизат в Косово. Не забелязват албанците. В очите им са само църквите на средновековната сръбска слава. Не виждат стотиците минарета, сурнали се възбог. Не виждат и българите в Македония впрочем. Виждат това, на което са били учени. Или както си спомня един войник: “Всеки… си беше изградил представа за Косово от люлката. Майките ни приспиваха с песни за Косово. В училище учителите ни не се уморяваха да разказват истории за Лазар и Милош…”
Митът получава импулс през Първата световна война. Принос имаме и ние, българите. На Косово поле сръбската армия е разбита. Приликите са неизбежни. Пак сърби с телата си бранят Европа от варварите. Във Франция и Англия те са “герои” и “мъченици”. Влиятелният в политическите кръгове в Лондон историк Р. Ситън-Уотсън, “прозрял” истината за сръбската кауза в Македония чак през 1913 г., след като едва се държи на краката си при обилни възлияния във всички гарнизонни градове, пише книгата “Сърбия. Вчера, днес и утре”, четена в 12 хил. английски училища. В нея Косово е възлов камък в сръбската идеология и политика.
С други думи, то е заело здраво мястото си. Опитите на Титова Югославия да пренасочи обществото към интернационализъм пропадат. Историците поемат грижата за провала. Неслучайно повлияни от тях интелектуалци стоят в основата на разразилите се в началото на 80-те години спорове. Т. нар. “Меморандум” на Сръбската академия на науката и изкуствата набляга върху “геноцида” над сърбите в Косово. Наново мит за поражение и вечно възкръсване. Тази идея яхва Милошевич. Играейки върху мита, той се издигна на гребена на вълната на новия стар национализъм. Премахването на автономията на Косово не срещна съпротива в Сърбия. Дори у повечето от тези, които после се отмятат. Митът иска герой и Милошевич намята тази роба. В един от митингите през 1988 г. над тълпата се рее лозунгът: “Княже Лазар, ти нямаше щастието Слобо да е на твоя страна”. Пред 350 хил. души новият герой извиква: “Всеки народ има една любов, която вечно топли сърцето му. За Сърбия това е Косово. Затова Косово ще остане в Сърбия!” Това повтаря и пред едномилионния митинг, посветен на 600-годишнината от сражението. Само че не остана.
Сега и Борис Тадич възкликва. Сърбия никога няма да признае независимостта на Косово. Няма да се откаже от него. “Никога не казвай никога” е верую на политиците, от което те лесно отстъпват. Така твърдяха и в Турция, и в Гърция. Видяхме какво става в Кипър. Ще видим и какво ще стане в Косово. Едно е сигурно. Статутът му може и да се промени в близките десетилетия. Политическият мит ще остане. Ако не като реалност, то като сантиментален спомен. И сръбски туристи ще ходят в Дечанския манастир, както български дирят с очи къде Биляна платно е белила на Охридските извори.